Как-то, будучи дежурным по всему военному  училищу, задолго до ужина, я пошел проверить несение службы в карауле. Проверил, сделал соответствующую запись и, возвращаясь, решил зайти в расположение батальона обеспечения учебного процесса.  В нем жили военнослужащие срочной службы: Рядовые солдаты и сержанты. Сержант, дежурный по роте,  как положено, доложил мне:

- Товарищ полковник,  во время моего  дежурства ничего не вышло.

- А у меня ничего и не выйдет, отпарировал я ему, по-отечески похлопав его по плечу.

     

Дневальный у тумбочки прыснул от смеха, а дежурный приосанился, показывая всем своим видом, что еще не вечер, и еще всякое может случиться. 

- Не вешай носа, сержант, - успокоил я его,- со мной не пропадешь, но, на всякий случай, будь начеку, не расхолаживайся.

     

Оставив его, я пошел по расположению, внимательно созерцая незамысловатый солдатский быт. В помещении было чистенько, кровати и тумбочки стояли как на торжественном параде, на тумбочках красовались графины с водой, готовые в любой момент утолить жажду солдата. Полоски  и звезды на шерстяных одеялах были выровнены по ниточке с геодезической точностью. Со стен между оконными проемами на солдатские покои проницательно смотрели портреты членов политбюро во главе с Генеральным секретарем ЦК КПСС Леонидом Ильичем Брежневым.

Вся эта идиллия  радовала глаз,  умиротворяла и успокаивала мою мятежную душу. Я начал было совсем таять, вспомнив себя солдатом первого года службы. Но взгрустнуть мне не пришлось.

     

Подойдя к ленкомнате, я отворил дверь и вошел в нее. За первым столом, у окна, сидел рядовой солдат  и, очевидно, писал письмо. Только позднее я понял, что, уединившись, письмо он писал домой своей матери. При виде меня он вскочил, вытянулся в приветствии. 

- Садись солдат, занимайся своим делом, - успокоил я его. 

     

Он вновь присел, но продолжать писать не спешил. Очевидно, мое присутствие, нарушило интимность его душевного состояния. Но я не уходил. В углу стояла гитара, которая и не дала мне сразу уйти и оставить  рядового солдата наедине с письмом.

     

Я подошел, взял гитару, подстроил ее на свой лад, пробежался по струнам, поиграл немного, размяв огрубевшие за сутки на службе пальчики, и запел. Солдат обомлел. Ну, как же, дежурный по всему военному училищу, вопреки всем уставам внутренней, караульной и гарнизонной службы, всем писанным и неписанным законам и правилам, многочисленным заветам Ленина вдруг запел на службе, забыв про зеленый пакет, вскрыть который в любой момент могут враги. Полковник поет на службе! Это ужас!!!

    

Я, сутки не спавший,  к вечеру уставший, своим осипшим и жалостливым голосом тихо запел сначала романс "У камина". 

- Ты сидишь одиноко,- тянул я, - и смотришь с тоской... 

Солдат зябко поежился, очевидно, представив себя одиноко сидящим у родительского очага. Рот его слегка приоткрылся. Глаза округлились и приобрели вид вопросительного знака.

     

Вдруг дверь открылась.

- Товарищ подподполдник, разрешите войти? - обратился ко мне, заикаясь, опешивший от неожиданной встречи солдат.

- Да, - кивнул я головой, не отрываясь от гитары.

 

Потом стали заходить другие солдаты, спрашивая разрешения присутствовать. Я утвердительно кивал головой, не переставая петь. Потом солдаты стали заходить тихо, не спрашиваясь, и рассаживаться на стулья. Я продолжал петь уже как на концерте. Пел песни времен гражданской войны, потом вспомнил "Бородино», исполнил «Солдатушки, бравы ребятушки», вернулся к песням довоенного периода, исполнил несколько песен военных и послевоенных лет, перейдя на шансон спел «Ванинский порт». Солдатская публика слушала, затаив дыхание.

И, наконец, я запел любимые солдатские песни, - прощай, Маруся, дорогая! Я не забуду твои ласки. А может быть, в последний раз я вижу голубые глазки.

     

Мне начали аплодировать. Я всякий раз вставал и раскланивался, забыв о том, что я не на эстраде. Наступало время ужина, но никто из солдат уходить не хотел. Все кричали, - еще давай, еще! Тогда я сказал, - все, последняя. И запел самую душещипательную песню-переделку из своих переделок - дембельскую песню «Весенняя звезда».

В комнате стояла гробовая тишина. Бойцы притихли. Любимая тема. Солдаты считают не только месяцы, но и дни, и часы, и минуты, оставшиеся до приказа об увольнении из рядов Вооруженных Сил. Я вдохновенно продолжал.

У солдата, который писал письмо, повлажнели глаза. Я это невольно заметил. А поскольку, уже давно  вошел в состояние эдакого куража, последние строчки спел с придыханием и рыданиями, похожими на материнские при встрече любимого сына с фронта. 

И скажет, - хороший ты мой! 

Солдат, который писал письмо, при этом заерзал, начал шарить по карманам, но, очевидно, не найдя платочка, застенчиво смахнул рукавом своей гимнастерки, неожиданно предательски выкатившуюся, крупную, давно накапливающуюся слезу. Кроме меня, ее никто не заметил. Солдаты встали, бурно заопладировали.

     

А  я поднялся, отложил гитару и, сказав, что солдаты фюрера не должны быть сентиментальными, подал команду для построения на ужин.