Когда хотят сделать людей добрыми и мудрыми, терпимыми и благородными, то неизбежно приходят к желанию убить их всех.                                                                                                                                                     

                                                        М. Волошин 

Февральскую революцию Максимилиан встретил ещё в Москве, а Октябрьскую уже в Коктебеле. По словам поэта, ни война, ни революция не испугали и не разочаровали его: он их «ожидал давно и в формах ещё более жестоких» . 

Его стихи того времени  носят «говорящие» названия: «Война», «Бойня», «Красная Пасха», «Термидор», «Демоны глухонемые», «Стенкин суд» и др.

В Крыму он составляет сборник избранного «Иверни» (М., 1918), переводит Верхарна, создает цикл стихов «Неопалимая купина» и книгу философских поэм «Путями Каина» (1921-23), где встает образ поруганной, измученной родины — «России распятой».

Интересны воспоминания известной писательницы-юмористки Тэффи (Надежды Лохвицкой-Бучинской) о Максимилиане Волошине. 

Она пишет: «К весне (1919 г.) появился в городе (Одессе) поэт Макс Волошин. Он был в ту пору одержим стихонеистовством. Всюду можно было видеть его живописную фигуру: густая квадратная борода, крутые кудри, на них круглый берет, плащ-разлетайка, короткие штаны и гетры. Он ходил по разным правительственным учреждениям и нужным людям и читал стихи.

Сам Волошин впоследствии вспоминал: «В 1919 году белые и красные, беря по очереди Одессу, свои прокламации к населению начинали одними и теми же словами моего стихотворения "Брестский мир". Эти явления - моя литературная гордость, так как они свидетельствуют, что в моменты высшего разлада мне удавалось, говоря о самом спорном и современном, находить такие слова и такую перспективу, что ее принимали и те, и другие. Поэтому же, собранные в книгу, эти стихи не пропускались ни правой, ни левой цензурой. Поэтому же они распространяются по России в тысячах списков - вне моей воли и моего ведения. Мне говорили, что в восточную Сибирь они проникают не из России, а из Америки, через Китай и Японию». 

Во время гражданской войны Волошин, по его словам, занимался тем, что по мере сил мешал людям друг друга истреблять. При большевиках его дом в Коктебеле становился убежищем для белых, при белых – приютом для красных. Он сумел оказаться "над схваткой", спасая от смерти не "красных" и "белых", а просто – людей. 

«Разумеется, - писал он, - красных при белых и белых при красных я защищал не из нейтральности и даже не из "филантропии", а потому, что массовое взаимоистребление русских граждан в стране, где культурных работников так мало и где они так нужны, является нестерпимым идиотизмом. Правители должны уметь использовать силы, а не истреблять их по-дурацки, как велись все терроры, которых я был свидетелем». 

Позже Максимилиан Александрович отклонил все предложения выехать за границу и сознательно остался в раздираемой голодом, холодом и междоусобицами стране. Революция и гражданская война способствовали еще одному серьезному превращению Волошина: ученик французских мэтров повернулся душой и помыслами к России. 

Главным образом его стихотворений этого периода становится Родина-мать, российская Богоматерь, свирепая и неприкаянная Русь ("Протопоп Аввакум", "Хвала Богоматери") и др. Волошин  сравнивал происходящее со Всемирным потопом, он вспоминал о Ноевом ковчеге, ему мерещилась Звезда-полынь, предвещающая конец света. И вся земля казалась ему местом последней вселенской битвы – Армагеддона:

Верю в правоту верховных сил,

Расковавших древние стихии,

И из недр обугленной России

Говорю: "Ты прав, что так судил!"

Надо до алмазного закала

Прокалить всю толщу бытия.

Если ж дров в плавильной печи мало,

Господи, - вот плоть моя!

Он никогда не писал с такой страстностью, с такой взрывчатой силой, как в годы революционных потрясений и гражданской войны. 

Раньше он был мечтателем, книжником, гранильщиком лапидарных строк, акварелистом слова, писавшим тонкой кистью. Теперь его стихия – огонь.

Писатель В. В. Вересаев, долго живший в Крыму и давно знакомый с Волошиным и его творчеством, справедливо заметил: "Революция ударила по его творчеству, как огниво по кремню, и из него посыпались яркие, великолепные искры. Как будто совсем другой поэт явился, мужественный, сильный, с простым и мудрым словом..."

С каждым днём всё диче и всё глуше 

Мертвенная цепенеет ночь. 

Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит: 

Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь. 

Тёмен жребий русского поэта: 

Неисповедимый рок ведёт 

Пушкина под дуло пистолета, 

Достоевского на эшафот. 

Может быть, такой же жребий выну, 

Горькая детоубийца - Русь! 

И на дне твоих подвалов сгину, 

Иль в кровавой луже поскользнусь, 

Но твоей Голгофы не покину, 

От твоих могил не отрекусь. 

Доконает голод или злоба, 

Но судьбы не изберу иной: 

Умирать, так умирать с тобой 

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба! 

                                                Согласно моему принципу, что корень всех социальных зол лежит в институте          

                                                                                                                                                     М. Волошин

Уже с середины 1900-х в Коктебеле у Волошина собираются его друзья, литературная молодёжь, и дом его превращается в своеобразный центр художественно-артистической жизни. Много и увлеченно скитавшийся по миру, Волошин в оседлости своей проявил такую же увлечённость. Он выбрал место и построил дом, удобный для жизни и работы. 

Как прежде он кочевал, чтобы увидеть мир и людей, так теперь мир и люди стремились к нему. "Дом Волошина - целое единственной жизни, живой слепок неповторимого лика, вечная память о нем", - говорил Андрей Белый. 

В разные эпохи в России были салоны, знатные дома, клубы ("клобы"), где собирались интересные люди. Были имения и квартиры, ныне ставшие памятниками культуры или навеки загубленные в годы сталинщины. Но никому не удалось создать столь долговременную, столь дружную артель художников, как это удалось Волошину. Дом Волошина был похож на корабль. Его так и называют - корабельным. Дом-пристанище? Не только. Над домом - башня с площадкой для наблюдений за звёздами. Стартовая площадка для полёта мысли.

     

Здесь поэт ощущал связь дома, одинокой души и безмерности вселенной.

Кстати, сам поэт так писал в своей автобиографии: «Коктебель не сразу вошел в мою душу: я постепенно осознал его как истинную родину моего духа. И мне понадобилось много лет блужданий по берегам Средиземного моря, чтобы понять его красоту и единственность».

Этот цельный человек, удивительно гармонично соединивший в своем мировоззрении духовную философию Востока и модернистские искания Запада, не только сам постоянно пополнял культурную сокровищницу новыми стихотворными произведениями, статьями, переводами, но и создал в своём доме в Коктебеле уникальную творческую и дружескую атмосферу, притягивавшую сюда многих лучших представителей российской интеллигенции.

Николай Гумилев и Марина Цветаева, Осип Мандельштам и Михаил Булгаков, Алексей Толстой и Владислав Ходасевич, многие другие «паломники», насыщаясь царившей здесь удивительной аурой, получали мощный импульс к новому творчеству, отдыхали душой от тяжести и боли, вызванных происходившими в стране катаклизмами. Как гости воспринимали хозяина? 

Были и такие высказывания: Ходасевич провёл два лета в Коктебеле (в 1916 и 1917 гг.) и близко наблюдал Волошина. В рецензии на воспоминания М. Цветаевой о Волошине Ходасевич писал: "Это был очень милый, очень образованный, очень одаренный, но и очень легкомысленный, даже порой легковесный человек, писавший довольно поверхностные стихи, из которых самые неудачные своей оперной красотой имели наибольший успех у некомпетентных ценителей". А вот А. Н. Толстой писал в "Краткой автобиографии": "Близостью к поэту и переводчику М. Волошину я обязан началом моей новеллистической работы".

И вообще многие люди воспринимали Максимилиана Александровича по-разному, иногда совершенно непохоже. 

Для того чтобы показать, как по-разному воспринимали Волошина разные люди, приведу несколько описаний его глаз. Это любопытно с двух точек зрения: во-первых, перед нами свидетельства смотревших в эти глаза современников, во-вторых, это говорит о многообразии, переменчивости, текучести облика самого Волошина.

      

Не только сочинения, но и внешность поэта останавливала внимание и запоминалась своей несхожестью с окружающими людьми.

      

"На нём был костюм серого бархата - куртка с отложным воротником и короткие, до колен, штаны - испанский гранд в пенсне русского земского врача, с головой древнего грека, с голыми коричневыми икрами бакинского грузчика и в сандалиях на босу ногу", - вспоминал писатель Эм. Миндлин в своей книге "Необыкновенные собеседники". Серые мерцающие глаза Волошина он называет смеющимися. Запомним.

      

Марина Цветаева эти же глаза рисует по-другому. Иное она видит "в его белых, без улыбки, глазах, всегда без улыбки - при неизменной улыбке губ". Не помнит ни у кого таких глаз: "...глаза точь-в-точь как у Врубелевского Пана: две светящиеся точки..." Цветаева взгляда не отводит от "...светлых почти добела, острых почти до боли (так слезы выступают, когда глядишь на сильный свет, только здесь свет глядит на тебя), не глаз, а сверл, глаз действительно - прозорливых". Постепенно приходит определение: "Не две капли морской воды, а две искры морского живого фосфора, две капли живой воды".

      

Живописец и поэт Леонид Евгеньевич Фейнберг (брат композитора и пианиста Самуила Евгеньевича Фейнберга) познакомился с Волошиным в 1911 году. Он пишет: "Широкий, отвесный лоб был несколько выдвинут вперед, с упорным доброжелательным вниманием. Взгляд не очень больших, светлых, серо-карих глаз был поражающе острым - вместе с тем и бережно-проницательным. В его глазах было нечто от спокойно отдыхающего льва".

      

Совсем по-иному (можно сказать - по контрасту) увидел те же глаза Волошина явно не симпатизирующий ему Борис Садовской: "Из-под пенсне и нависших бровей на широком лице беззаботно щурятся маленькие странно-веселые глазки". Андрей Белый в мемуарах "Начало века" описывает званый ужин у Брюсова и увиденного им на этом ужине Волошина: ярко-рыжую бороду, рыжеватую шапку волос, пенсне "с синусоидой шнура, взлетевшего в воздух". Волошин щурился на Бальмонта "затонувшими в щёчных расплывах глазами".

      

Всеволоду Рождественскому Волошин казался "похожим на ясноглазого, примиренного с жизнью старца, бродячего рапсода гомеровских времен". Здесь ясноглазый старец, этакий коктебельский Платон Каратаев или Лука из "На дне". 

А искусствовед Эрих Геллербах увидел "глаза зеленоватые, внимательные, почти строгие глаза, глядевшие собеседнику прямо в зрачки, но без всякой въедливости и назойливости, спокойно и вдумчиво... Когда Волошин улыбался, глаза оставались совершенно серьезными и становились даже более внимательными и пристальными". 

Сам Волошин бывал разным. И это - от богатства натуры. От постоянно ищущей пытливой мысли. Наиболее наблюдательные из современников отмечают в поэте именно эту черту - богатство человеческой и художнической натуры, поисковый характер творчества, умение проникать в разные пласты истории разных народов.

В стихотворении «Дом Поэта» (1926 г.) Волошин, вспоминая о гражданской войне, писал:

В те дни мой дом – слепой и запустелый –

Хранил права убежища, как храм.,

И растворялся только беглецам,

Скрывавшимся от петли и расстрела. 

И красный вождь, и белый офицер –

Фанатики непримиримых вер –

Искали здесь под кровлею поэта

Убежища, защиты и совета.

В эти годы Волошин бедствовал не менее других. «Так уж истёрта его коричневая бархатная блуза, - вспоминал Иван Бунин, - так блестят чёрные штаны и разбиты башмаки». 

Он недоедал, его мучили ревматизм и астма. Однако он не только не оставил поэзию, но писал не меньше, чем в самые благополучные периоды своей биографии; в стихах пытался осмыслить происходящее в России с исторической, философской и религиозной точек зрения. 

Щедро одарённый, Максимилиан Волошин мог делать всё - золотые руки. Подобно тому, как в видном деятеле литовской культуры начала ХХ века Чюрлёнисе сочетались художник и музыкант, в Волошине соединились поэт и художник. Он был мастером и выглядел потомком какого-то племени крепышей, путешественников, художников. В нём было нечто прочное, надежное, основательное, возрожденческое. В нём искали опоры.

Дом Волошина - это «был летний приют преимущественно для интеллигенции, положение которой в советской России было и тогда достаточно сложным. Выброшенные, в большинстве, из привычного быта, травмированные выпавшими на долю каждого испытаниями, с трудом сводящие концы с концами, представители художественной интеллигенции находили в "Доме поэта" бесплатный кров, отдых от сумятицы больших городов, радушного и чуткого хозяина, насыщенное, без оглядки, общение с себе подобными. 

Писатель и живописец, балерина и пианист, философ и востоковед, переводчица и педагог, юрист и бухгалтер, актриса и инженер — здесь они были равны, и все, что требовалось от каждого: "радостное приятие жизни, любовь к людям и внесение своей доли интеллектуальной жизни" (как писал Волошин 24 мая 1924 г. А. И. Полканову).

Как только миновали революционные бури, волошинский дом стал возвращаться к своей прежней жизни. Часто за летний сезон здесь бывало более четырёхсот гостей! Волошин неустанно исполнял обязанности радушного хозяина: «…О каждом нужно не только позаботиться, но с каждым нужно поговорить, надо умело дирижировать: российские поэты и художники – народ сложный…». 

Андрей Белый с восхищением называл Волошина «творцом быта», а его дом – «одним из культурнейших центров не только России, но и Европы». В Коктебеле разыгрывались спектакли, устраивались вечера с чтением стихов и прозы. Здесь побывали Валерий Брюсов, Михаил Булгаков, Корней Чуковский, Александр Грин, Максим Горький, Альберт Бенуа, Кузьма Петров-Водкин …, легче сказать, кого здесь не было! 

Чем был для гостей Волошина этот островок тепла и света, лучше всех определила Л. В. Тимофеева (Л. Дадина), дочь харьковского профессора, приезжавшая в Коктебель начиная с 1926 г.: "Надо знать наши советские будни, нашу жизнь — борьбу за кусок хлеба, за целость последнего, что сохранилось — и то у немногих, за целость семейного очага; надо знать эти ночи ожидания приезда НКВД с очередным арестом или ночи, когда после тяжелого дня работы ты приходишь в полунатопленную комнату, снимаешь единственную пару промокшей насквозь обуви, сушишь ее у печки, стираешь, готовишь обед на завтра, латаешь бесконечные дыры, и все это в состоянии приниженности, в заглушении естественного зова к нормальной жизни, нормальным радостям, чтобы понять, каким контрастом сразу ударил меня Коктебель и М. А., с той его человечностью, которой он пробуждал в каждом уже давно сжавшееся в комок человеческое сердце, с той настоящей вселенской любовью, которая в нем была" (Дадина Л. М. Волошин в Коктебеле. Новый журнал, 1954, N 39).

И тогда поэт решил официально создать «летнюю станцию» для писателей и художников, получил от наркома просвещения А.В. Луначарского официальное разрешение на то, чтобы его дом в Коктебеле, где всегда отдыхали его знакомые и друзья, стал Домом бесплатного отдыха для писателей (впоследствии — Дом творчества Литфонда СССР). 

Позже этот дом стал действительно уникальным культурным центром, «Киммерийскими Афинами», где царили свобода, творчество и веселье. Волошин преподавал, выступал с лекциями, составил первые списки архитектурных и исторических памятников Феодосийского уезда, переводил Гюго и Флобера, занимался живописью.

В автобиографии Волошин писал: «В ранние годы я не прошел никакого специально живописного воспитания и не был ни в какой рисовальной школе, и теперь рассматриваю это как большое счастье - это не связало меня ни с какими традициями, но дало возможность оформить самого себя в более зрелые годы, сообразно с сознательными своими устремлениями и методами». 

Здесь, в Коктебеле,  он создал множество акварелей, сложившихся в его «Коктебельскую сюиту». М. Волошин часто подписывает свои акварели: «Твой влажный свет и матовые тени дают камням оттенок бирюзы» (о Луне); «Тонко вырезаны дали, смыты светом облака»; «В шафранных сумерках лиловые холмы»… 

Эти надписи дают некоторое представление об акварелях художника — поэтических, прекрасно передающих не столько реальный пейзаж, сколько настроение, им навеваемое. В 1927-1930 гг. в СССР (в Москве, Ленинграде, Феодосии, Одессе, Харькове) и за рубежом прошли семь выставок его акварелей. М. Волошин писал: «На выставках "Мира искусства" и "Жар-цвет" акварели мои приобретались Третьяковской галереей и многими провинциальными музеями».

И в поэзии, и в живописи Волошин сочетал планетарное видение с видением деталей.  И то, и другое видение позволяло ему проникать и в тайники души человека, и в тайники природы. На его акварелях, названных подчас строками из его стихов или подписанных его двустишиями, трехстишиями, четырехстишиями, видны морщины, нет, скорее борозды земли. 

Он не копировал коктебельские уголки и извилины лазурного залива, он создавал свои мир, в котором современность сочеталась с историей и археологией. Надо было много и долго бродить по земле, чтобы воссоздать ее утренний, дневной, вечерний, ночной облик.

      

Однажды в районе Коктебеля работали геологи. Познакомившись с Волошиным и его акварелями, они нашли, что его не натурный, а как бы условный пейзаж "дает более точное и правдивое представление о характере геологического строения района, нежели фотография", - вспоминал Эм. Миндлин. Геологи заказали Волошину серию акварелей.  И Волошин с чувством гордости рассказывал об этом эпизоде всем своим друзьям и знакомым.

В феврале 1922 г. Волошин познакомился с Марией Степановной Заболоцкой, которая через год переехала к нему в Коктебель. 9 марта 1927 г. состоялась их свадьба. Став женой поэта, женщина разделила с ним трудные годы (1922—1932) и была его надёжной опорой. После смерти поэта она сумела сохранить его творческое наследие и сам «Дом поэта». 

Однако полной идиллии всё-таки не было: "советская действительность" то и дело вторгалась в волошинское подобие Телемского аббатства. Местный сельсовет третировал Волошина как дачевладельца и "буржуя", время от времени требуя его выселения из Коктебеля. Фининспекция не могла поверить, что поэт не сдает "комнаты" за деньги, — и требовала уплаты налога за "содержание гостиницы". В дом вторгались комсомольские активисты, призывая жертвовать на Воздухофлот и Осоавиахим, — клеймя затем Волошина за отказ, расцениваемый ими как "контрреволюция"... 

В 1931 году, за год до смерти, Волошин завещает дом Союзу писателей, а за три года до этого у поэта новая власть попыталась отобрать коктебельский дом. В начале 1928 года в Крыму развернулась кампания по "усилению бдительности" и всяческих гонений на интеллигенцию (подхлестнутая летом "шахтинским делом" в Москве). 

И 10 октября 1928 года Комитет бедноты Коктебеля постановил реквизировать дачи Волошина, Манасеиных, Дейши-Сионицкой, Павловых, Яновских - и выселить их из Коктебеля как "нетрудовой элемент".

В письме в Крымнаркомпрос Волошин объяснял, что бесплатность его дома вызывает вражду к нему местных властей и Курорттреста, видящих в нем конкурента. Поэт обратился за помощью в Москву - к А. С. Енукидзе и А. В. Луначарскому (друзья оповестили о случившемся также A. M. Горького, Ф. Ф. Раскольникова, Н. А. Семашко). В результате - Волошин 18 ноября 1928 года сообщал в письме К. М. Зелинской, что "дело о выселении ликвидировано". Отстоять дом, к счастью,  удалось, но после пережитых волнений у Волошина произошло кровоизлияние в мозг, от которого он так полностью и не оправился.  

Доконала поэта травля, организованная в 1928 г.: местные чабаны предъявили ему счет за овец, якобы разорванных его двумя собаками,— и "рабоче-крестьянский" суд поддержал это бредовое обвинение, несмотря на явную его лживость. Злорадство местных жителей (которым М. С. Волошина несколько лет оказывала медицинскую помощь), унизительное обращение с ним судейских, вынужденная необходимость расстаться с животными (одного пса пришлось отравить) — потрясли Максимилиана Александровича. В декабре 1929 г. он перенес инсульт — и его творчество практически прекратилось...

Коллективизация (с концентрационным лагерем для высылаемых "кулаков" близ Коктебеля) и голод 1931 г., думается, лишили Волошина последних иллюзий насчет скорого перерождения "народной" власти. Все чаще поэтом овладевает "настроение острой безвыходности".

В июле 1931 г. он записал в дневнике: «Вчера за работой вспомнил уговоры Маруси (второй жены поэта, М.С. Заболоцкой): «Давай повесимся». И невольно почувствовал всю правоту этого стремления… Это так просто: написать несколько стихотворений о текущем. О России по существу. И довольно…». 

Из записей Волошина 1932 г. : "Быстро и неудержимо старею, и физически, и духовно" (23 января); "Дни глубокого упадка духа" (24 марта); "Хочется событий, приезда друзей, перемены жизни" (6 мая). 

По инерции он ещё хлопочет о поездке в Ессентуки (рекомендуют врачи)... но воли к жизни уже явно не было. В июле давняя и обострившаяся под конец астма осложнилась воспалением легких …

С 1928 года его стихи не печатались в СССР. Да и как могла цензура пропустить, например, такие строки: 

В нормальном государстве вне закона

Находятся два класса:

Уголовный

И правящий.

Во время революций

Они меняются местами,

В чём

По существу нет разницы…

Или же такие строки из стихотворения «Гражданская война»:

Одни восстали из подполий,

Из ссылок, фабрик, рудников,

      Отравленные темной волей

      И горьким дымом городов.

      Другие из рядов военных,

      Дворянских разоренных гнезд,

      Где проводили на погост

      Отцов и братьев убиенных.

      В одних доселе не потух

      Хмель незапамятных пожаров

      И жив степной, разгульный дух

      И Разиных, и Кудеяров.

      В других - лишенных всех корней

      Тлетворный дух столицы невской:

      Толстой и Чехов, Достоевский

      Надрыв и смута наших дней...

      Одни идут освобождать

      Москву и вновь сковать Россию,

      Другие, разнуздав стихию,

      Хотят весь мир пересоздать.

      В тех и в других война вдохнула

      Гнев, жадность, мрачный хмель разгула...

      А я стою один меж них

      В ревущем пламени и дыме

      И всеми силами своими

      Молюсь за тех и за других.

И всё равно, несмотря на все перипетии судьбы, Волошин верил в особую миссию русского народа, в избранничество России, которая, чтобы спасти Европу, «совершает в настоящее время жертвенный подвиг, принимая на себя … заболевание социальной революцией».

В обширное творческое наследие Максимилиана Александровича вошли не только его талантливые стихи и замечательные акварели. Многочисленные критические и искусствоведческие статьи, объемная и весьма содержательная переписка со многими лучшими представителями культурной интеллигенции России представляют большой интерес для всех, кому небезразличны российская литература, изобразительное искусство, культура и история нашей страны.

Умер Максимилиан Волошин от воспаления лёгких  11 августа 1932 г. в Коктебеле. Там он и похоронен, как просил  – на горе Кучук-Енишары, самой высокой горе коктебельской бухты, впоследствии названной Волошинской.  

Дом Поэта, который он завещал советским писателям, стал его музеем (1 августа 1984 года в Коктебеле состоялось торжественное открытие музея «Дом-музей Максимилиана Волошина»). 

А 19 июня 2007 года в Киеве состоялось открытие мемориальной доски на доме, в котором родился Максимилиан Александрович Волошин.

Мариной Ивановной Цветаевой написаны в Кламаре - пригороде Парижа - в 1932 году- воспоминания о поэте М. Волошине: «Писала, как всегда, одна против всех, к счастью, на этот раз только против всей эмигрантской прессы, не могшей простить М. Волошину его отсутствия ненависти к Советской России". 

В том же году Цветаевой создан стихотворный цикл, посвященный памяти Волошина: "Ici - haut" («В поднебесье»).

Максимилиан Волошин относится к числу тех художников слова, которые не сразу вошли в культурный обиход современников. Это вхождение происходило постепенно, оно продолжается и в наши дни.

Художественный опыт Максимилиана Волошина освоен последующими поэтами, вошел в культурный опыт русской литературы и литературы народов СССР.

В большей или меньшей степени влияние Волошина испытали на себе Марина Цветаева и Илья Сельвинский, Вера Звягинцева и Николай Тарусский, Георгий Шенгели и Александр Кочетков, Сергей Шервинский и Елена Благинина, Всеволод Рождественский и Сергей Наровчатов, Арго и Марк Тарловский, Клара Арсенева и Мария Петровых, украинские поэты и переводчики Микола Зеров и Максим Рыльский. 

Это не школа. Это нечто большее. Это культурно-историческая общность.

1992 — Киммерийский затворник. Максимилиан Волошин (документальный фильм, 2 серии (Гостелерадио СССР); режиссер и автор сценария — Олег Рябоконь)

2004 — Легенды серебряного века: Фильм 1. Максимилиан Волошин. Голоса (документальный фильм, киновидеостудия «Риск» (Россия), режиссер — Андрей Осипов)

2004 — Демоны глухонемые. Максимилиан Волошин.(Видеофильм из цикла «Плоды просвещения», телеканал «Культура»)

2005 — Божий бич. Максимилиан Волошин (из цикла «Библейский сюжет», телеканал «Культура»)

1. Волошина  М. С. О Максе, о Коктебеле, о себе. Воспоминания. Письма. Феодосия. - М.: Издательский дом «Коктебель», 2003. - 367 с.

2. Давыдов З.  Максимилиан Волошин: жизнь, творчество, контакты / З. Давыдов, В. Купченко // kostyor.ru

3. Кобзев Н.А. "Дом-музей М.А.Волошина. Путеводитель" / Н.А.Кобзев, Н.Ф.Плясов, Т.М.Свидова, Т.В.Ярушевская. -  Симферополь : "Таврия",1990.

4. Купченко  В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина, 1877—1916. [РАН, Ин-т рус. лит. (Пушкин. дом)]. - СПб.: Алетейя, 2002.

5. Купченко  В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина, 1917—1932. [РАН, Ин-т рус. лит. (Пушкин. дом)].-  СПб.: Алетейя; Симферополь: Сонат, 2007.

6. Плясов Н.Ф. "Два портрета" (М.Волошин. Ф.Васильев) : очерки. – Симферополь: "Таврия",  1995.

7. Русские поэты ХХ века. Справочник. – Челябинск: Изд-во «Урал Л.Т.Д.», 2001. – С.99-105.

8. Энциклопедия для детей. Т.9. Русская литература. Ч.2. ХХ век /ред. коллегия: М. Аксёнова, Д. Володихин, Л. Поликовская и др. – М.: Мир энциклопедий Аванта+, 2006. – С.184-194.